Три фактора, которые сработали одновременно.

Первый - институциональный. Появление университетов (Болонья, Париж, Оксфорд) в XI-XII веках создало новую социальную роль: профессиональный теолог-преподаватель, который обязан был систематически излагать доктрину студентам. Не размышлять над текстом в монашеской келье, а объяснять, структурировать, отвечать на возражения. Патристический стиль - медитативный, риторический, личный - для этого не годился. Нужен был аппарат логической демонстрации.

Второй - текстологический. Через арабских переводчиков (Аверроэс, Авиценна) в западную Европу вернулся корпус Аристотеля, прежде всего "Органон" и "Метафизика". Это был готовый инструментарий: категории, силлогистика, доказательство. Проигнорировать его было невозможно, потому что он уже работал в мусульманской и еврейской мысли, и образованные люди это знали.

Третий - полемический. Рост городов принес рост ересей. Альбигойцы, вальденсы и прочие движения апеллировали к Писанию и требовали доказательств от церкви. Ответить риторикой Августина на диалектические возражения было уже нельзя. Нужна была система, способная строить доказательства по правилам, которые признавал оппонент.

Если совсем кратко для экзамена: патристика решала проблему легитимации христианства в языческом мире, схоластика решала проблему внутренней систематизации уже победившего христианства. Разные исторические задачи - разные методы.

Добавлю к написанному выше. Часто недооценивают роль Ансельма Кентерберийского как переходной фигуры. Его формула "fides quaerens intellectum" (вера, ищущая понимания) буквально программирует схоластический метод: вера первична, но она требует рационального прояснения, а не просто принятия. Без этой установки весь последующий проект Фомы невозможен.